Андрей Филиппов
род. в 1889 г., ст. Улятуй Читинской обл., Россия —
† 10.04.1974, г. Мелитополь Запорожской обл., Украина
Пути-дороги забайкальского казака
Филиппов Андрей Николаевич родился в 1889 году в станице Улятуй Оловяннинского района Читинской области. Потомственный забайкальский казак. Прожил яркую жизнь. Был батраком, золотоискателем, солдатом Первой Мировой войны, партизаном Гражданской войны, в мирное время работал прорабом на строительстве военного городка. Он прожил долгую жизнь, до 83-х лет, отпраздновал золотую свадьбу со своей женой Екатериной Захаровной в окружении многочисленного потомства: семерых детей и шестнадцати внуков.
В последние годы жизни писал воспоминания о своей бурной молодости. Уже после его смерти младшая дочь Вера Андреевна Булычева и внучка Ольга Васильевна Кочурова прочитали бесценные тетрадки воспоминаний и литературно их обработали, стараясь бережно сохранить и стиль повествования, и самые мельчайшие подробности.
Эти горькие детские годы...
...Так вот, мои милые дети, я хочу кое-что поведать вам из моих воспоминаний о прошлой жизни.
Начну с того, что я еще помню о своем детстве.
Было это на масленицу 1894 года, когда мне еще не исполнилось пяти лет. В то время у нас в Забайкалье в казачестве масленица считалась самым бурным весельем. Все с мала до стариков ездили на лошадях разных пород и возраста: ребята 7-8 лет — на жеребятах одногодках, 9-12 лет — на лошадках-двухлетках, 12-16 летние — на третьяках, ну а старшая молодежь — на взрослых жеребцах. Все улицы были забиты катающимися. Молодые ребята в кошевках парой или тройкой лошадей лихо катали девчат.
В последний день масленицы я сидел у окна, вдруг к нашей избушке подкатила тройка. В кошеве сидело человек восемь. Кони остановилась у наших ворот, из кошевки подняли человека и понесли в нашу избу. Когда его положили на лавку, то я увидел, что это мой отец. Тройка лошадей принадлежала купцу Сараеву. В ней катались его три дочери, сам он и три офицера.
В ту зиму в нашей станице стояли на зимовке три сотни казаков Первого Читинского полка, а остальные три сотни стояли в соседней деревне.
У одного казака заболела лошадь. Толковый ветеринар где-то загулял, казаку подсказали, что в станице есть старик, который хорошо лечит лошадей. Это был мой отец. Он лечил лошадей и коров травами и делал наговоры; скорее всего, помогали травы, а не наговоры.
Казак пришел к нам еще утром и упросил отца посмотреть лошадь. Лошадь лежала пластом. Отец поднял ее на ноги, попоил отваром травы, сделал наговор, и лошадь повеселела, начала есть сено.
Казак за хорошее лечение поднес отцу шкалик водки. Он выпил и пошел домой. Шел, как он потом рассказывал, подле забора. Улица наша Заречная полна была катающихся верхом и в кошевках, и вот тройка Сараева налетела на него сзади. Закричали: «Посторонись!». Но сторониться ему было некуда, он и так стоял возле самого забора. Отец оглянулся назад, а в это время коренной ударил его оглоблей в висок. Отец свалился, пристяжная перемахнула через него, но задними ногами наступила на поясницу.
Привезли его домой чуть живого. Больницы в нашей станице не было, работал только один фельдшер. Он походил к нам недели две, полечил отца, пока у него не зажили раны. Но основной удар в висок оглоблей отразился на глаза. Из них пошла гнойная течь, фельдшер ничего не мог сделать, глаза отца вытекли, и он ослеп, а я стал его поводырем.
Купец Сараев, когда отец немного пришел в себя, приехал к нам со станичным атаманом и стал уговаривать его, чтобы он не подавал на него в суд. Отец был должен купцу 40 рублей, поэтому Сараев сказал ему:
— Я прощаю тебе долг, только в суд на меня не подавай.
Дал еще кусок ситцу, чаю один кирпич и пуд пшеницы, так этим и откупился, но глаза свои отец потерял навсегда.
У нашей семьи было хозяйство: две лошади и две коровы. Перед Пасхой того года одна из них была стельной, ожидали, когда отелится, а вторая была яловая. Старший брат Тимофей гонял их на водопой на прорубь, напоит их и убежит кататься, а коровы брели куда попало. Недалеко от реки был полковой склад сена. Его охраняли часовые. Склад огорожен был жердями, и к ограде нанесло кое-где клочки сена. Стельная корова шла с водопоя возле этой ограды и доставала языком сено. А какой-то лихой казак, видно, решил поупражняться в рубке: когда корова высунула язык за сеном, он отрубил его шашкой.
Пришла корова домой, и мать заметила, что она стоит у сена и не ест. Сказала отцу, он ощупал корову, послушал ее и говорит:
— Ничего нет, она здорова.
А потом подумал-подумал и велел ей дать кусок хлеба: будет или нет его есть. Когда хлеб поднесли, корова кинулась к нему, рот разинула, а языка-то у нее нет. Пришлось сдать ее скупщикам на мясо, а весной продали последнюю корову, чтобы купить хлеба и семян для посева, но хлеб не уродился. Так вот и началось наше бедствование.
Мать пошла батрачить к богачам, квартиры белить, полы мыть. Целый день работает, а дадут котелок муки, фунтов пять, или кислого молока. Этим и жили.
Когда отец был здоров, то он хорошо зарабатывал. Весной делал грабли, вилы деревянные трехрожковые и ехал к бурятам в степь, на стрижку овец. Менял вилы и грабли на шерсть, а потом ехал с шерстью на реку Унду, в хлебородные казачьи станицы, и там менял шерсть на хлеб. Зерна привозил пудов двадцать.
Когда я подрос до семи лет, то отец вместе со мной снова стал зарабатывать. Мы стали ездить в тунгусскую деревню Бырку, вокруг нее были горы, где имелся мягкий камень, из которого делали точилы, оселки и бруски, чтобы точить косы. Приедем на место, отец роет землю и на ощупь выбирает каменные плитки, а я из них молотком вырубал бруски для точки кос.
Живем там неделю или две, копаемся в земле, а местность лесная, таежная, мошка, комары, оводы кусают и впиваются в глаза. Пока сделаем штук двести или триста, лицо и руки опухнут, покроются коростами.
Приедем домой, отдохнем три-четыре дня, и едем с брусками в Унду, в хлебородные места, перед сенокосом. За один брусок давали котелок зерна фунта на три или деньгами — пять копеек брусок.
Сестер у меня было две. Старшая Аграфена, а вторая Дарья. Аграфену выдали замуж примерно в то же время, спустя год, как изувечили отца.
Отдали ее в деревню Верхний Шаранай, да попали на такого идиота, что не приведи Господь. Он был, правда, не пьяница и достаток средний: коней было шесть, коров голов восемь да баранов голов тридцать.
Я одну весну у него передошником работал. Это, наверное, было в 1897 году. Я сам уговорил отца отдать меня на время пахоты. Тогда пахали тремя лошадьми, две рядом, а третья впереди коренного идет по борозде, на ней я должен был сидеть верхом и править.
Вечером работу кончали, как солнце за гору зайдет. Пока сварим ужин и поедим, то уже ночь. Только начнет светать, хозяин меня уже будит искать лошадей. От росы весь вымокнешь, а иной раз туман опустится, ничего не видно, только по болотам слушаешь, где лошади. Пока их всех переловишь, приведешь на табор, он чай вскипятит. Засыплем овса лошадям, попьем чаю и начинаем пахать.
Бывали случаи, что я засну на лошади и закачаюсь в седле. А бич у хозяина ременной и длинный, и он как стеганет меня. Бич обернется вокруг, хозяин выдернет меня из седла, но старался выбросить все-таки на паханую сторону, и при этом ругал всякими грязными словами. Много я от него гнусностей натерпелся.
По случаю какого-то праздника мы приехали домой. Хозяин пошел в гости, а я говорю сестре: «Отправь меня, няня, домой». «Почему?» — спрашивает она, а я молчу, боюсь. Но сестра, как видно, сама догадалась. Нашла попутчика, кто ехал к нам в Улятуй, и отправила меня домой.
Он за это так ее избил, что она потом заболела и стала кровью кашлять. Была она стройная, высокая, красивая женщина, а на второй год осенью мы ездили с отцом в бурятский дацан, он от Верхнего Шараная 10 км, и заехали к ним, так я ее, бедную, еле узнал. Она выскочила встречать нас, ей было в то время годов тридцать, а она уже походила на шестидесятилетнюю старуху. Встречала она нас и провожала в последний раз, больше мне ее не пришлось увидеть. Весной следующего года сестра умерла. А муж ее еще двух жен после нее забил, ирод этот Яшка. После нашей сестры остался мальчик Иван. Рос он больной и хилый. У него что-то не в порядке было с легкими. В 1914 году я его видел на станции Оловянной, он от отца ушел и там работал, уже женатый был, а в следующем году он помер.
А Яшка жил еще долго. В 1935-36 годах я работал на Оловяннинском руднике, так видел его кой-когда в выходные дни. Он приезжал за покупками, я к нему ни разу не подходил, потому как увижу его, так меня сразу бросало в дрожь, кое-как брал себя в руки и уходил прочь.
Первую ступень школы (все три класса) я закончил хорошо. В то время у нас организовали еще два класса, но принимали туда детей более богатых. Учитель Фрол Христофорович все-таки перевел меня и в четвертый класс. До этого я учился по учебникам брата, а теперь понадобились новые учебники, купить которые было не на что. Я стал ходить то к одному товарищу, то к другому, почитать или переписать, что было задано. Родителям это не понравилось, и меня стали отовсюду прогонять.
Рассказал учителю, что читать и переписывать никто не дает. Он посоветовал пойти к Сенотрусову Иннокентию, а сам написал записку его отцу, чтобы мне разрешили к ним ходить заниматься. Походил я к ним с неделю, а потом как-то его мать увидела меня в горнице и спрашивает:
— А этот голодранец зачем здесь сидит?
Иннокентий объяснил ей, что учитель прикрепил меня ходить к нему заниматься. Она, ни слова не говоря, взяла меня за руку, вывела на крыльцо и говорит: «Чтобы духу твоего здесь не было, голытьба несчастная, ходит, таскает тут грязь».
Вот и пошел я не солоно хлебавши, так мне обидно стало, на сердце горько, стыдно за то, что она назвала меня голытьбой. Я решил в школу не ходить, бросить учиться. Не иду день, другой. Отец спрашивает: «Почему не идешь в школу?». Я ему объяснил, что учебников нет, а богачи не разрешают к ним ходить, выгоняют. Он на меня:
— Иди, а то вздую!
Схватил ремень и за мной, я наутек из избы. Недалеко от нашего дома был березняк, я туда и забежал. Дело было в октябре, шла небольшая пороша. Сел под березу, сижу и плачу. А отец отправил брата искать меня. Брат напал на мой след в снегу, пошел по следу. Когда я услышал, что кто-то идет, то бросился бежать, а брат за мной. Мне было двенадцать лет, а ему уже шестнадцать. Он быстро догнал меня, схватил и поволок домой, привел и передал отцу.
Отец отхлестал, как полагается, и повел в школу, хотя вел-то я его, он крепко держал меня за руку, так и пришли. Пришлось сесть за парту. Стыдно перед товарищами, горько, обидно. Просидел я, пока шли занятия, а когда уроки кончились, учитель меня задержал и сказал:
— Не нужно так сильно расстраиваться, все-таки ходи в школу, а я постараюсь достать тебе учебники.
Действительно, дня через три он выдал мне шесть книг учебников. Где и как он их достал, не знаю. Вероятно, на свои деньги купил.
Хотя и не все, но основные учебники у меня теперь были, и я продолжал учиться.
Летом брат и я работали у богачей. То сено косили, то хлеб убирали. Брат косит, а я собираю и вяжу снопы. С десятины нам платили шесть рублей. Когда получали за работу, то я стал замечать, что брат не все деньги отдает отцу, оставляет часть у себя, чтобы было на что играть в бабки или в карты. К тому же и выпивать он стал, дружков завел по выпивке и по игре. Мне это стало обидно. Ходил я в одной рубашке и та вся в заплатах, так и штаны, хотя мать и часто их стирала и чинила, но все же было совестно от товарищей.
Я часто задумывался, как мне быть. Все лето проработали у богачей. Правда, долги отрабатывали. Но были случаи, когда работали за наличные. Брат хорошо научился косить хлеб, я еле успевал за ним собирать и вязать снопы. Обычно за одним косцом ставили двух человек собирать скошенный хлеб, делать вязки и вязать снопы. А я один справлялся, но за работой рубашка и штаны мои совсем износились.
Возник у меня план убежать из дома куда глаза глядят, но очень хотелось также закончить два последних класса. Из учебников у меня не было арифметики и алгебры, поэтому все-таки приходилось ходить переписывать задачи. Все одноклассники жили от нас далеко.
Наше село Улятуй было разбросано как-то на выселки. Если ехать вниз по речке Улятуй, то сначала справа будут первые выселки — домов тридцать Сараевых, все там жили один род; от них с километр ниже вторые выселки — домов пятьдесят. Их также заимкой называли. После заимки начинались зимовники — тоже домов пятьдесят. А от зимовников начиналась одна длинная улица Заречная, которая тянулась на два километра. Мы жили в нижнем конце этой улицы. А школа была на заимке, там же рядом находилось на площади станичное правление, около которого проходили смотры казаков.
В школу ходить мне было не очень далеко. Но рядом с нашим домом никто не жил из моих одноклассников, и это было большим препятствием в моей учебе. В последнюю зиму моей учебы я так приспособился: уроки кончатся, все уходят, а я остаюсь и прошу у учителя учебники, списывал задачи или читал то, что задавали нам на дом. Так вот и закончил последние два класса.
Глава II
В батраках
Весной 1905 года брат уехал на Соленое озеро соль таскать, а меня приспособили к зятю Семену Петровичу работать. Он был зажиточным казаком. Лошадей у него было голов десять, рогатого скота голов двенадцать, семь коров было дойных и баранов около сотни.
Первая жена у него умерла, не знаю, по какой причине, осталось четверо детей — три дочки и сын Роман. А сестра наша Дарья дома почти не жила, все у богатых в прислугах. Вот он и прислал свах. Принесли водки, напоили отца и мать. Семен Петрович пообещал помочь завести брату обмундирование, коня дать строевого. Тогда такой порядок был у казаков: все военное снаряжение заводить на свои средства. Дарье тогда исполнилось только-только 18 лет. Когда напоили стариков, они согласились на сговор, правда, с условием, если Дарья сама пожелает. Позвали ее, спросили. Она сначала отказалась, но эти проклятые свахи хором начали уговаривать:
— Дарья, ты хозяйкой сама себе станешь, не век же тебе быть в прислугах.
Так и сбили ее с толку. Пошла Дарья замуж за многодетного человека.
Весной я сеял с ее мужем. Потом начался сенокос. Семен Петрович набрал еще казачек, у которых мужья служили и были на фронте. Набрал человек 12 и организовал артель, чтобы всем накосить сено.
Травы в тот год были плохие, косить можно было только там, где раньше не было сенокоса. Петрович завез нас в падь Пониху. Научил меня, как отбивать косы. А сам вскоре уехал будто бы за продуктами. Но на самом деле он уехал пьянствовать, а продукты нам привез кто-то из семей тех казачек. Так мы проработали все лето. Накосим сена, сгребем, копен наделаем с сотню или полторы, тут Семен Петрович приезжает, чтобы помочь сметать зарод. Как закончим, он мне говорит:
— Ну, Андрюша, командуй тут, я тебя сеном не обижу.
А сам опять уезжает.
Брату моему на озере повезло. Он рассказывал:
— Только три раза сходил на озеро, а потом, в воскресенье, с 5 копейками в кармане пошел катать бабки и выиграл 60 рублей. На другой день не пошел таскать соль из озера, а стал снова играть в бабки и наиграл за месяц 300 рублей. Приехал домой, внес в станицу за обмундирование.
Сам оделся хорошо. Сапоги, брюки, рубаху хорошие завел. Отцу и матери купил по обновке. Можно было бы купить еще корову, у нас в то время не было коровы. Были только две кобылицы. А жеребят почему-то каждый год волки давили. Но брат пустился в пьянку, в игру и быстро спустил остальные деньги.
А я так все лето работал у зятя до окончания всех полевых работ. В сентябре сложили хлеб, огородили клади сена и хлеба. Пришел домой, и вот мои думы снова вернулись ко мне, что мне делать дальше. Идти в работники к богачам мне страшно не хотелось; решил просить у отца, чтобы он разрешил мне уехать на станцию Оловянную: подыскать там какую-нибудь работу. Отец долго не соглашался, но мать стала на мою сторону. Она сказала:
— Отпусти его, отец, Андрей хоть оденется, а то вон брат-то ничего ему не купил.
А я говорил, что все заработанное буду посылать домой. Наконец отец согласился. Мать собрала мне бельишко, починила его. Брат наложил два воза сена, и поехали мы на станцию Оловянную.
В Оловянной жил знакомый отца Викулов Ермолай. У него была своя землянка. Заехали к нему на квартиру, переночевали; наутро брат выехал с сеном на базар, продал его по 3 рубля за воз. Отец велел мне с этих денег взять половину, а брат дал мне только один рубль, с этим я и остался искать работу.
В это время кончилась война с Японией, и эшелоны с войсками шли с востока на запад. Я искал работу уже больше двух недель. Рубль свой уже проел и два дня скитался голодный. Совершенно случайно встретил парня с нашего Улятуя, он служил на почте сторожем, он же истопник печей и телеграммы разносил. Он предложил мне идти на его место, 20 рублей в месяц, питаться на эти же деньги. Я был, конечно, очень рад, не стал даже расспрашивать о работе. Пришел на другой день на почту. Он увидел меня и доложил начальнику. Начальник спросил меня:
— Знаешь ли ты грамоту?
— Да, я грамотный.
— Значит, можешь читать и писать?
— Могу.
— Ну садись, пиши, я буду диктовать.
Дал мне листок бумаги и ручку и стал диктовать заявление о приеме на работу. Я написал. Начальник прочитал мое заявление и сказал тому парню:
— Объясни ему свои обязанности и день-два походи с ним, покажи учреждения, конторы, тогда я тебя отпущу.
Так я остался работать на почте. Обязанности мои были: топить печи — две в конторе и три у начальника в квартире (звать себя он приказал барином, а его жену барыней); подметать пол в комнатах, в конторе и коридоре. У них была прислуга девушка, она убирала в комнате у барыни и готовила на кухне, а зарплату получала тоже 20 рублей с конторы. Девушка эта мне не помогала.
Больше всего меня беспокоила и утомляла разноска телеграмм. Телеграф работал круглосуточно, три телеграфиста работали по 8 часов. И как только придет срочная телеграмма, телеграфист меня будит в любое время ночи, чтобы отнести телеграмму по адресу и вручить под расписку, которую сдавал телеграфисту, а он отмечал в журнале, когда была вручена телеграмма. Правда, за телеграмму получатели мне давали на чай: кто 5, кто 10 копеек, а иногда и 20. Кроме разноски телеграмм мне нужно было еще раскидывать прокламации, листовки деповского комитета, поэтому приходилось спать в сутки не больше 2-3 часов.
Чаевых денег мне хватало на пропитание, и когда я получил первую получку, сразу перевел все деньги домой. А потом брат узнал, когда у меня получка, стал приезжать к этому времени и забирать мою зарплату. Приедет домой, половину зарплаты отдаст родителям, а половину оставит у себя и шикует на них, а им скажет, что я дал только 10 рублей.
Так я проработал на почте до мая, пока кто-то не донес на меня начальнику, что я раскидываю прокламации. За мной стали следить, и вот что случилось на Пасху.
Телеграмм было очень много, и так меня загоняли с ними, что я спал не более 2-х часов в сутки, весь истомился и ходил как чумной. Барин с барыней на второй день Пасхи ушли на вечер и вернулись часа в три ночи, постучали в дверь. Я только пришел (ходил с телеграммой на станцию), упал на посылки и заснул. Телеграфист меня растолкал:
— Иди открой двери, кто-то стучит.
Я подскочил к двери, не спросив, кто там, открыл двери. Меня сильно хватило свежим воздухом, и я упал на пол без сознания. Начальник зашел в коридор и спрашивает:
— Что он валяется? Напился, что ли?
Телеграфист обнюхал меня и говорит:
— Нет, от него не пахнет.
Он принес воды и прыснул на меня. Я очнулся. Начальник начал ругаться:
— Ты почему не спросил и открыл двери? Это ведь могли быть воры, а у нас ценности, касса, деньги. Давай сюда сумку! Ты не будешь больше разносчиком.
Он сорвал с меня сумку и стал рыться в ней. Там были расписки на телеграммы и оказалась одна прокламация. Тогда начальник совсем рассвирепел. Утром меня рассчитали. Накануне была получка, приезжал брат и все деньги забрал, так что мне пришлось получить только два рубля, и с ними я оказался на улице.
Правда, без работы я был всего лишь с неделю, сумел наняться к одному подрядчику подметать мусор вокруг казенных зданий за 30 рублей в месяц, на своем питании. Работал по 10 часов в день. На пропитание уходило 15 рублей в месяц, а остальные деньги я переводил родителям.
Брата на действительную службу не взяли, дали ему льготу: 6 месяцев военной подготовки в городе Акше. Старики были одни, надеялись на мою помощь, и я регулярно переводил им 15 рублей каждый месяц.
У брата на подготовке на втором месяце случилось несчастье. Во время занятий в конном строю брали барьеры и рубили чучела на полном скаку. Брат упал с лошади и сломал правую ключицу. Два месяца пролежал в больнице, а потом его уволили по чистой, дали белый билет, и он приехал домой в августе. Меня вызвали домой, чтобы успеть накосить сено. У нас были тогда две кобылицы и телка стельная.
Я привез домой 20 рублей. Купили у богачей муки 2 куля и барана, закололи его и поехали косить сено. Трава начинала сохнуть, была вторая половина августа, началась страда, а у нас ничего не было посеяно, потому как брата не было дома, в армию его забрали в мае, во время посадки хлеба.
Трава была густая, а мы косцы — неплохие. Даже на воскресенье домой не выезжали, работали от зари до зари, только за хлебом ездили. За 3 недели накосили сено, сметали и загородили его.
Числа 10 сентября мы закончили сенокос. Мне уже было 17 лет, и деньги в доме были мною заработаны, поэтому я уже имел решающий голос в нашей семье. Я стал опять настаивать на том, чтобы мне ехать снова в Оловянную на заработки. У меня в заначке хранились 3 рубля, которые я никому не показывал, берег для новой поездки и на то первое время, пока не устроюсь на работу.
И тут мне немного подвезло. У одного нашего станичного купца Сараева была выдана дочь на станцию Борзя, за купца Белокрылова Федора Анисимовича. В то время дочь была в гостях у родителей, а ее мужу требовались 2 работника. Я как услыхал про это, сразу пошел к ним и спросил у купца:
— Я слыхал, что кто-то у вас нанимает работных людей?
— Да, работники нужны моей сестре.
И провел меня прямо к ней. Мы стали обговаривать условия работы. Сестра говорит:
— Мы можем дать только пока 15 рублей в месяц, на нашем питании. Только нам надо еще одного человека, если подыщешь кого-нибудь, то приводи.
Я пообещал, и в тот же день нашел себе товарища Гурулева Иннокентия, моих лет, тоже с малых лет жил в работниках. На второй день привел его к Белокрыловой. Договорились, что поедем дня через 4. А пока нам выдали задаток по 8 рублей под расписку. Мы зашли в лавку к Сараеву и накупили товару. Я потратил все 8 рублей: взял материи себе на рубаху и брюки, матери на кофту и юбку, и отцу тоже на штаны и рубаху. Принес покупки домой, отец и мать были очень довольны, а брат остался недовольным, потому что я ему ничего не купил. Я ему говорю:
— Ты с озера привез 300 рублей. А мне хоть на копеечку что-нибудь купил?
— Нет, — отвечает брат.
— А у меня всего лишь 8 рублей было. Вот на эти-то деньги я и сделал покупки.
Но брат мне не поверил и начал снова выпрашивать у меня на игру хотя бы 2 рубля. Я не выдержал и из той тройки, что у меня хранилась про запас, дал ему 2 рубля, а рубль оставил себе на дорогу.
Мать сшила мне рубаху и штаны. Поехали мы с новой хозяйкой Белокрыловой в Борзю, на новые заработки. Ехать надо было 100 км. С ней было четверо ее детей от 3 до 10 лет, так что они весь тарантас заполнили, даже одного мальчугана на козлы к кучеру посадили. Мы сзади тарантаса на ногах простояли всю дорогу. Пожитки свои тут же прикрепили. Из дома выехали, солнце только всходило, а в Борзю приехали уже затемно.
В Борзе я встретил дядю Сергея, брата первой жены моего отца. От нее и была моя старшая сестра Аграфена, выданная замуж за Якова Рогалева, который издевался надо мной, когда я работал у него передошником. Дядя Сергей работал сторожем у Белокрылова. А у дяди была дочь Елена, замужем тут в Борзе. Я ее знал хорошо. Она приходила к нам в Улятуй к престольному празднику Казанской, а по дороге сильно обморозилась, особенно пострадали ноги, коленки. Жила тогда Елена у нас недели две, пока не зажили ноги. Я тогда был небольшой, лет восьми. Но, встретив меня в Борзе, Елена сразу узнала и очень обрадовалась мне. Велела приносить стирать к ней мою одежду и белье. Но жила ее семья бедно. Муж Егор был большой пьяница, да и дядя Сергей любил выпить, поэтому я ходил к ним очень редко, только что снесу белье постирать и обратно скорей уходил.
Белокрылов жил богато. У него был магазин, торговал мануфактурой и бакалейными товарами и брал подряды на доставку дров для железной дороги. Развозил и по служащим, и на станции снабжал дровами пассажирские поезда. Он поставил нас сначала на развозку дров, дал нам по две подводы. Едешь на дровяной склад, там нарядчик от железной дороги вручал требования на дрова и адреса, куда сколько свезти. Вот мы и развозили.
Но меня хозяин скоро снял с этой работы, и поехали мы с ним в Монголию: собирать долги и покупать рогатый скот и баран для убоя на мясо. Он хорошо владел бурятским и монгольским языками. Ездили мы с ним по улусам недели три и набрали скота голов 200 и баран 400 голов. Затем он нанял погонщиками трех бурят и оставил меня с этим гуртом гнать его в Борзю, а сам уехал домой.
Дней 6 мы шли благополучно, на седьмой день разыгралась пурга. Повалил снег, не видно ни зги. Ну, думаю, пропал я, растеряю баран и скот, как мне все это потом отрабатывать придется? Хозяин, когда уезжал, то сказал, что оставляет все под мою ответственность. Мы шли двое суток под ветер, хотя он дул и не в нашу сторону. На наше счастье, нам попалась пустая стойба. Стойбы делали в степи пастухи: огораживали тальником часть степи для загона скота. Когда поднималась пурга, то загоняли туда скот, бараны ложились на землю и лежали, пока не кончится пурга. Мы загнали туда весь свой гурт и переждали непогоду. Потом я не досчитался трех баранов.
Когда мы пришли в Борзю, меня очень беспокоило: не придется ли за эти три головы почти месяц отрабатывать. Только я зашел в контору, хозяину сразу же меня спросил:
— Много ли растерял по дороге скота?
— Три барана я потерял, хозяин, а рогатого скота ни одной головы.
Белокрылов очень обрадовался, соскочил с кресла, схватил меня за руку и давай ее трясти:
— Ну, молодец, большое тебе спасибо! Вот тебе за труды.
Вынул и дал мне три рубля, а я спрашиваю:
— А за этих трех баранов будете высчитывать?
— Нет, не буду ни копейки. Отдыхай два дня, а потом придется тебе пасти весь этот гурт, пока не похолодает, а тогда будешь колоть на мясо.
Тут зашла в контору жена хозяина:
— Федя, давай заколем одного барана, а то мяса нет, и не будем брать у мясника, ведь у нас сейчас есть свое.
Хозяин согласился со своей женой, повернулся ко мне и говорит:
— Запряги коня, съезди к пастуху, поймайте хорошего барана, привезешь его и заколешь.
А я еще сроду не колол баранов и вообще никакой животины. Даже не приходилось видеть, как их колют, кроме свиней. А свиней видел: в Улятуе, как придет осень, особенно перед Казанской, богачи делают забой свиней. А мы еще небольшие были и, как услышим, где свинья закричит, сейчас же бежали туда гурьбой. Пока опаливали тушу, мы хворост подтаскивали к костру и подбрасывали в огонь. Свинью опаливали, ложили на солому и обливали горячей водой, а потом закрывали каким-нибудь рядном или соломой. А нас сажали на эту тушу. Мы сидели минут 10-15, пока забойщики курили. Потом тушу открывали, скоблили ножами с подливкой воды. Отскребут, снова обмоют, и начинают вынимать внутренности. Мы в этот момент окружали забойщика, и он давал нам по куску печенки. У нас уже были заготовлены палки с острыми концами. Длиной метра полтора. Назывались эти палки рожен. Мы вздевали куски печенки на рожен, жарили на огне и ели. Богачи кололи свиней штук по 10-15. Так что мы там толклись целый день и наедались вволю.
А тут мне самому пришлось первый раз колоть барана. Я связал ему все четыре ноги и перерезал горло. Трудности начались, когда стал снимать шкуру и вынимать внутренности. Провозился я долго, порезал себе руки, и когда начал вынимать требуху, то разорвал кишки и жидкостью замарал мясо. Стряпуха, солдатка Ульяна, меня выручила: притащила воды и вымыла мясо. Но все равно оно, пока не выветрилось, припахивало кизяком.
Работников нас было шесть человек да еще сторож, стряпуха и две горничные, девочки лет по пятнадцать, всего десять человек. Ели мы на кухне, тут же спали зимой, а летом на дворе или в амбарах, в сарае, в общем, где кто устроится. Кормили они хорошо, три раза в день. Утром картофель с жиром или каша с жиром и чай, в обед суп мясной с бараниной или говядиной, каша на второе и чай, вечером тоже суп или каша и чай.
Один из нас был старший, Виктором его звали. Он до нас работал у них уже года два. Вечером он получал указания от хозяина, кого куда. Утром рассылал работников по назначению, сам оставался дома за кучера. У хозяина был рысак хороший, на котором он часто ездил по делам днем. Или захотят хозяйские дети или сама хозяйка покататься.
Я пас гурт до холодов, а перед Казанской начали делать забой. Я думал, что хозяин наймет убойщиков, но он подыскал бурят пасти гурт, а сам со мной начал колоть баранов. Конечно, мне тут первое время пришлось трудно, пока не приспособился.
Федор Анисимович был очень скромный человек, не ругался на меня, но скупой все же на деньги. Жалованье не прибавил нам, хотя его жена обещала, когда нас нанимала.
Когда перекололи весь гурт, он нанял плотников и сделал небольшую лавочку рядом со своим магазином, заставил меня продавать мясо. Назначил цену: баранина 10 копеек за фунт, а говядина 12 копеек за фунт. Показал, как вести учет, сколько какого мяса продал. Утром выдаст мне мясо из амбара, а вечером по списку я сдавал ему деньги.
Торговал я мясом месяца три, пока не продал все. Потом он отправил меня старшим на станцию — снабжать пассажирские поезда дровами. Всего нас там работало шесть человек. Были наделаны ящики объемом в кубический аршин, и у них ручки, как у носилок. Мы перед приходом поезда разносили эти ящики с дровами по всей платформе. Как поезд подойдет, выходит старший проводник, пересчитает у нас ящики с дровами, и если окажется мало, то еще носим, прямо бегом. А потом я получаю от старшего проводника требование на дрова, сколько он их взял. Эти требования отдавал хозяину. На этой работе нам приходилось очень тяжело, потому что дежурить нужно было круглые сутки и без смены. Почтовые поезда ходили по расписанию, но были еще товарно-пассажирские поезда, на них почему-то не было расписания. А дров брали они больше, чем почтовые. Вот и бегали мы что есть духу. Каждый ящик еще надо было занести в тамбур. А там проводники укладывали сами. Нам привозили со склада аршинные дрова, а мы должны были их распилить на три части и мелко поколоть.
Рабочие долго не держались. Уходили, и хозяину приходилось набирать новых. Правда, он мне на этой работе прибавил пять рублей. Мне платил двадцать рублей в месяц, а остальным — пятнадцать. Хозяин, конечно, большие деньги зарабатывал и со мной был очень вежлив. Даже кое-когда по праздникам приглашал к себе обедать или ужинать и подавал мне сладкого вина рюмочку. Была у них и водка, но я ее не пил ни капли, за что меня хозяин любил и восхищался.
Домой я высылал деньги через два месяца по двадцать рублей, потому что хотел скопить денег и к Пасхе купить кое-что. Сапоги намечал взять, костюм. Но за неделю до праздника приехал брат Тимофей с известием, что родители его женят на Пасху и девчонку уже сговорили. Давай, что у тебя есть заработанных денег, на свадьбу. Я подсчитал, что мне приходится с хозяина тридцать рублей, а брат говорит:
— Мало, попроси у хозяина еще в долг товару рублей на двадцать, потом отработаешь.
Я пошел к хозяину и объяснил ему все это, он выдал мне тридцать рублей, а также товару разрешил взять еще на тридцать рублей. Утром я ушел на работу. Брат стал набирать товар и набрал на тридцать пять рублей. Когда я пришел обедать, Тимофей сказал, что все в порядке, старикам взял по обновке и невесте кое-что. Я ему поверил и проводил домой. Ну, думаю, женится, остепенится и пить не будет.
С 15 апреля дрова на станции прекратили подавать, потому что кончился отопительный сезон. Хозяин меня перевел работать в магазин, видимо, решил готовить из меня приказчика. Он сам часто бывал в разъездах, а жена занята детьми и хозяйством. Так я апрель и май проработал в магазине.
В конце мая приехали с Улятуя наши соседи. Они что-то привезли продавать. Я стал спрашивать у них, как у нас там дома, как здоровье стариков, женился или нет брат. Соседи сказали, что старики здоровы, а Тимофей не женился. Когда он домой приехал, то гулял три дня, а потом все время по вечерам в карты играл, а днем бабки катал.
Тут меня прямо взорвало. Я так расстроился, что аппетита и сна лишился. Мучился и думал, как быть, что делать дальше. А шел уже 1907 год. Были слухи, что вот-вот начнут строить Амурскую дорогу и что там будут хорошие заработки. Я решил уволиться, заехать домой, удостовериться, как живут старики, а потом в Оловянную и оттуда — на Амурскую дорогу. Заявил хозяину о расчете, он не соглашался дать расчет и долго уговаривал меня: я тебя выучу торговому делу, и ты будешь человеком, способности у тебя есть. Но я стоял на своем. И так эта канитель тянулась почти неделю. Наконец он говорит:
— Ну ладно, я дам тебе расчет, поезжай домой, посмотришь стариков и приезжай назад.
На этом и порешили. Денег мне пришлось восемнадцать рублей. А еще хозяин мне подарил брюки и на рубаху 3 аршина сатина.
... Я нашел попутчиков и поехал в Улятуй. Когда приехал домой, то убедился, что брат меня обманул. Мать мне все рассказала:
— Привез на кофту и юбку мне ткани, а отцу на рубаху и штаны, а остальные вещи все себе оставил. Денег он нам и не показывал, все проиграл. А насчет женитьбы я уже ему столько говорила, что он уже и во внимание не берет. Я тут Татьяну, дочку Якова Ивановича, совсем сосватала. Она была согласна выйти за него. Даже приходила пол у меня в избе мыла несколько раз. А ему не понравилась, толстуха, говорит, да не красива.
У Татьяны мать была неродная и не любила ее. Татьяна потом убегом вышла замуж в Ундинское поселье и живет, сказывают, хорошо. Родители мужа очень довольны ею, не нахвалятся, какая работящая да уважительная.
Дома я прожил одну неделю и вдруг получаю телеграмму из Оловянной от Белокрылова Дмитрия Анисимовича, брата Федора Анисимовича. Брат жил в Оловянной, тоже был купцом, держал большой универсальный магазин. В телеграмме написал: по рекомендации брата прошу приехать в Оловянную, есть место, приму с удовольствием.
Я сообщил это отцу и матери, что, дескать, приглашает меня Белокрылов на работу. Они сразу согласились, все равно, или идти к местным богачам, у которых мне не очень охота по 17 часов в день работать за 40 копеек. Только отец сказал мне:
— Дмитрия Анисимовича я знаю с малых лет, он начинал торговать еще здесь, в Улятуе, а как прошла дорога, то переехал в Оловянную и смотри, как он разбогател. Но он большой скряга и очень хитрый, навряд ли ты у него уживешься.
Я ответил отцу:
— Не уживусь, так сейчас все равно без работы не буду, летом везде можно устроиться.
Пошел я в станичное управление, взял увольнительный билет на год, нашел попутчиков ехать в Оловянную. Конечно, ни я, ни отец не знали, что мы прощались с ним навсегда. Когда все уже было уложено, то отец сказал:
— Ну, Андрюша, не забывай нас, переводи нам, сколько сможешь, только пиши адрес на меня, а не на брата.
Я пообещал, что так и буду делать. У меня было 12 рублей, я оставил себе 2 рубля, а остальные отдал отцу, и мы стали прощаться. Отец обнял меня, и мы поцеловались. Губы отца мне показались холодными, как лед. Я сказал об этом матери. Она ответила, что это плохое предзнаменование.
— Что же в этом плохого? — спросил я.
— А то, что ты не увидишься с ним больше, — ответила мне мать.
Я, конечно, не поверил, но возражать ничего не стал. Так я расстался со своими родителями и пошел к тому человеку, что ехал в Оловянную. Ехал я с надеждой, что поставят меня за прилавок продавцом. Ведь в Борзе всю зиму торговал в ларечке мясом, имел опыт торговли.
От Улятуя до Оловянной 60 км, но мы ехали с возами, и на дорогу у нас ушло полтора дня: в Бырке ночевали, а на другой день в 10 часов утра приехали в Оловянную.
Я сразу пошел к Белокрылову, зашел в магазин и спросил, где можно увидеть Дмитрия Анисимовича. Сказали, что он в конторе, и один из подрядчиков привел меня в контору. Там сидел хозяин, а бухгалтер подавал ему какие-то бумаги. Он просматривал и подписывал их. Когда я зашел, то хозяин спросил меня:
— Откуда, паренек?
— С Улятуя, Филлипов.
— Ага, вот и хорошо, садись, посиди немного. Я управлюсь с делами и будем с тобой говорить.
Я присел на стул и просидел примерно с час. Хозяин закончил свои дела с бухгалтером и обратился ко мне:
— Как тебя зовут — величать?
Я ответил.
— Ты Николая Ильича сын?
— Да.
— А как он, так и остался слепой?
— Да, так остался.
— Вот мерзавцы, искалечили человека, и им все сошло с рук. А мне нужен именно такой человек, как ты. Мне мой брат уже сказывал про тебя, так давай договоримся, подпишем на год условия. Я даю 200 руб. Лошадей у меня 4 головы, 2 выездные и 2 рабочие. Твое дело будет только ходить за ними, кормить их, убирать навоз, в конюшнях чтобы было чисто. Ну запряжешь ребятам выездных, если куда вздумают ехать, вот и все. Питание мое.
— Дмитрий Анисимович, на год я подряжаться не буду, если помесячно, то буду работать.
— А сколько в месяц просишь?
— На вашем питании 20 рублей.
Но купец опять стал настаивать:
— Давай на год, я могу сразу половину денег тебе вперед выдать, а на 100 рублей сам знаешь, сколько всего можно сделать.
— Нет, — отвечаю. — А вот так можно будет сделать: пока на полмесяца меня возьмите, посмотрите на мою работу, как я смогу освоиться.
— Тогда из расчета 15 рублей в месяц.
Я согласился работать по такой цене только полмесяца. На том мы и порешили. Хозяин повел меня показывать, где лошади, где сбруя для лошадей, сено, овес. Ночевать я должен был в большом сарае, там стояли одноконная пролетка и бричка, затем тарантас выездной и рабочие телеги ломовые. В сарае и наладил я для себя лежанку, но отдыхать почти не приходилось.
Каждый день, как утром встану часов в 6, надо коней вычистить щеткой и скребком, чтоб блестели, накормить их, навоз в стойлах вычистить. Потом пойду поем на кухне. В 8 часов приходил управляющий магазином и приносил накладные, отправлял на товарный двор получать товары. Запрягу две ломовые телеги, получу товар по накладным, нагружу два воза один, без рабочего, и не смею взять грузчика. Привезу, разгружу, стаскаю в кладовую. Только разгружу подводы, идет старший сын хозяина (он учился в гимназии, в Чите, а на каникулы приезжал домой, почти в моих летах) и кричит:
— Запрягай выездных скорей, мы поедем на Онон кататься.
Запрягу, отправлю повозку, забегу на кухню, там стряпуха нальет супу объедков, только успею поесть, а тут снова кричит управляющий магазином: «Давай, неси товар из кладовой в магазин, разбивай ящики». Тяжело таскать ящики с чаем, каждый ящик — 4 пуда. В общем, весь день как угорелый. Когда магазин закроют, то в нем надо было все убрать, подмести. За день так намотаешься, что рад был своей лежаночке. На такой работе надо было держать три человека, а хозяин на меня одного все свалил.
Ко всему прочему и питание было плохое. Специально для меня ничего не готовили. Ел то, что оставалось от хозяйского обеда. Суп без мяса, как водичка, картошки отходов насобирает, или от каши объедки, хлеб черный. Вечером на ужин чай и утром тоже чай. В общем, хозяева оказались скрягами. Детей у них было шестеро: две девушки-невесты, один гимназист, Левкой его звали, и трое школьников. Особенно мне гимназист надоедал. Стану запрягать им выездных, а он ходит вокруг и придирается: то лошади не почищены, то тарантас не обтертый. Заставит обтирать, обчищать. Сестры и то его несколько раз оговаривали:
— Да ладно, Лева, что ты так уж прицепился к нему? Надо папе говорить, чтобы кучера нанял, — а он один разве может все вовремя сделать?
Кое-как я проработал эти полмесяца. И еще за три дня до окончания срока заявил хозяину, что работать не буду, ищите себе работника на мое место. Купец тогда и говорит:
— Ладно тебе, работай, дам я тебе 20 рублей в месяц.
— И за 20 рублей не буду работать. Почему вон у Бородина на этой работе три человека, и магазин такой же и лошадей столько же, а я один?
Утром я сплю в сарае, а лошади в конюшне скребут, просят корм. Хозяин вышел во двор и услышал, что лошади беспокоятся, пришел посмотреть в чем дело. Видит, что они не кормлены, и будит меня:
— Вставай, корми лошадей, что ты сегодня заспался.
— А я вас предупредил, что срок вышел, и я не буду у вас работать, прошу меня рассчитать.
Белокрылов на меня поднялся:
— Я не дам тебе расчета, пока ты не найдешь вместо себя рабочего.
— А у нас не было такой договоренности, и вы не имеете права меня держать.
Пока мы говорили, я оделся и давай складывать свои пожитки в мешок. Сложил все, мешок на плечо:
— Ну, пошел я, давайте мне заработанные деньги.
Купец стал на меня ругаться, обзывать всяко и грозить, что приведет полицию. Я тогда тоже вышел из себя, тоже начал кричать, что уже прошло то время, когда что хотели, то и делали с рабочим людом. В это время откуда-то взялся Левка и потянул хозяина в квартиру, а затем выскакивает его жена и бросает мне 3 рубля, хотя приходилось получить с них 7 руб. 50 коп. за 15 дней. Я сказал, чтобы отдали остальные деньги, а она орет:
— Мы тебя кормили даром, что ли?
Я с ней не стал спорить, сказал только:
— Подавитесь, мироеды, моими трудами, придет время, за все заплатите.
И мои слова, сказанные Белокрыловым, сбылись в 1918 году. Забегая вперед, расскажу, как это было.
В 1914 году меня взяли в армию, и я попал в Первый Аргунский полк, и в этот же полк попал Левка в чине прапорщика, и как раз в нашу сотню, но в 1-ый взвод, а я был во 2-ом взводе. Левка и в армии проявил себя очень недружелюбным и очень придирчивым к рядовым, а главное, много солдат погибло из-за его несмышлености. Вся сотня его ненавидела, и когда случился переворот, Левка первым исчез из полка. Казаки очень жалели, что отпустили Белокрылова. Они стали спрашивать, может, кто знает, где он живет. Я сказал, где живут его родители, и что у меня есть с ним старые счеты. Но мне не пришлось с ним посчитаться. Это сделали другие. До войны наш полк стоял на станции Даурия, и поэтому эшелоны с фронта должны были идти через Оловянную. И когда эшелон 6-ой сотни пришел на станцию Оловянная, то человек 10 казаков с винтовками пошли в поселок, нашли дом Белокрылова, окружили его и ворвались в квартиру. Левка был дома, казаки его и пристрелили в квартире, свели с ним счеты за своих погибших товарищей. Обо всем этом я узнал лишь в 1919 году.
А тогда, в 1907 году, я ушел от Белокрыловых к подрядчику Герасимову, который взял меня сразу на работу — подметать мусор около казенных зданий, на 40 рублей в месяц, но со своим питанием. У Герасимова нас в подметалах работали 6 человек, и еще 6 человек работали на подводах, собирали мусор, что мы подметали. Три подводы с бочками убирали возчики. Они получали по 80 рублей в месяц. Деньги он нам платил исправно, когда ни попросишь, всегда у него были деньги. Работали, правда, по 12 часов в день.
Глава III
Железная дорога
В 1907 году начала строиться Амурская железная дорога. Мне шел уже 18-ый год. В то время я подружился с семьей Тобольских: отец и два сына. Они тоже работали у Герасимова. Старшего звали Григорием, а младшего Петром. Он на два года был старше меня. Высокий и здоровый был парень. А Григорий не совсем был здоров, у него болели глаза, из них все время текла слеза.
А уже молва прошла, что на Амурской железной дороге начались земляные работы по сооружению насыпи и плотничные работы: рубить дома. И вот мы давай сговариваться, чтобы ехать на Амурскую. Старик Тобольский не согласился, ему уже было около 50-ти лет: не в силу ему было на земляной работе. А братья Григорий и Петр согласились. Отец наказал им, что если заработки будут плохие, то чтобы возвращались обратно.
Мы рассчитались у Герасимова, получили деньги, собрались и поехали. До станции Стретенск доехали поездом, а со Стретенска наняли ломовую подводу до станции Бушулей, которая была уже на трассе будущей дороги, и там уже работы начались.
В Бушулее жили тунгусы, занимались и хлебопашеством и скотоводством, а основной промысел у них был звероводство. Богатые ходили в тайгу к орочонам и якутам, возили им продукты и боеприпасы (свинец, порох, капсулы), а у них забирали пушнину: шкурки белки, рыси, росомахи, медведя, сохатого.
В Бушулее мы рассчитались с возчиком, котомки за плечи и пешком пошли искать работу. От самого Бушулея дорога на Зилово шла падью, и работали все на лошадях, возили грунт. Нам подсказали идти на 20 версту от Бушулея, там подрядчик англичанин, и у него возят грунт тачками.
Дошли до 20 версты и решили остановиться поработать. Пошли в контору, там приняли нас с удовольствием. Мы получили инструмент, ломы, кайлы, лопаты, 2 тачки. Выписали нам продуктов на 2 дня, а потом мы должны были брать у десятника ордер, смотря по выработке. Цены на продукты были такие: хлеб печеный полубелый 10 коп. фунт, мясо 20 коп., крупа гречневая тоже 10 коп., масло животное 50 коп. фунт.
Выбрали место посуше, возить грунт метров 30 по ровному месту, только на насыпь завозить все же в гору. Сделали себе тут же из корья (хвороста) балаган. Десятник привез нам доски для поката, по которым грунт возить на насыпь. Цена на грунт была такая: мягкая земля без камня — 1 руб. 20 коп. кубическая сажень, а если есть мелкий камень, то 1 руб. 40 коп.; с камнем валуном, который надо разбивать кувалдой, — 1 руб. 80 коп., а скала с бурением скважин — 3 руб. кубическая сажень.
Мы приступили к работе. С младшим братом возили тачки. А Григорий в забое землю рыхлил ломом и кайлой. Июнь месяц. Солнце всходит, и мы уже работаем, тачек 20 вывезем, а потом только завтракаем. Варили сами. Тут же на работе кипятили чай в котелке и пили его с рыбой кетой. И снова работали до обеда, в обед 2 часа отдыхали, варили суп в котелке или кашу, затем опять катали тачки до вечернего чая, после чего трудились до 9 часов вечера. Таким образом, рабочий день длился у нас 16 часов. Так мы проработали неделю. Замерили, подсчитали. У нас вышло по 40 копеек в день. А проедали мы по 55 копеек в день. Вышло, что мы уже в долгу. Тут мои товарищи загрустили, видя, что заработка не получается. На руках мозоли натерли, так что больно было держать лопату или лом.
Проработали мы еще недели полторы, замерили свою выработку. Выходит, что еще должны конторе 6 руб. Тогда попросили ордер на продукты. Десятник замерил нашу выработку и говорит, что у нас мало выработки, пожалуй, не хватит того, что вы заработали. Мы ответили, что на земле раньше не работали, не привычные, а вот привыкнем, будем больше вырабатывать и отработаем. Он согласился и написал нам ордер на 5 руб. Вечером мы набрали продуктов, а утром пришли сдавать инструмент. Переводчик спрашивает: почему не работаем. Мы отвечаем: расценки малы, прибавьте расценки, будем работать.
— А сколько бы вы хотели?
— Четыре рубля за кубическую сажень.
Тут хозяин руками замахал, дескать, не можем дать такую цену. А мы требуем, чтобы отдали паспорта. Тут еще артель в 8 человек подошла, тоже принесли инструменты. Тогда хозяин распорядился, чтобы нам выдали документы.
Так мы бросили эту работу, взяли паспорта и пошли дальше.
Такое положение было не у одних нас, а у всего работного люда. Управление железной дороги все работы на участках по 30-40 километров сдавало крупным контрагентам (лицо, которому поручено дело от правительства), а контрагенты участки поменьше сдавали подрядчикам (лицо, которое снимает подряд, подряжается на что-либо), подрядчики тоже сдавали — уже чикрядчикам (лицо, нижестоящее после подрядчика). Государственная цена была ассигнована 12 руб. за кубическую сажень, а рабочим платили только 1 руб. 20 коп. Вот и скитались рабочие от одного подрядчика к другому, и как задолжают за питание, то бросали работу и шли дальше к другому хозяину.
Мы нанимались еще два раза, и снова уходили. Затем попали к одному чикрядчику У него 20 лошадей было. Он подряжал рабочих по 1 рублю в день, и работа была только накладывать землю в колымаги. Мы тут остановились и проработали 2 недели. Мои товарищи рассчитались и уехали обратно в Оловянную. Их отец наказал при плохом заработке возвращаться обратно домой, где они получали 30 рублей в месяц, это больше рубля в день. Братья были томские, а подрядчик в Оловянной был земляком.
А я не поехал, познакомился с одним приискателем, с пожилым, но хорошим пьяницей. Подойницын была его фамилия. Выпивал он подходяще, а после выпивки болел, трясло его.
Пришел он как-то ко мне, трясется, просит 50 копеек на похмелье. Я ему дал, он опохмелился, поправился и вышел на работу. Он мне сказал:
— Вот немного подзаработаем и пойдем на прииски. Там, ежели попадем на хорошее золото, то можно тысячу рублей за лето заработать. В Амазаре хищник Еврацкий нашел богатое золото, он мне знакомый и возьмет нас в артель. А тут мы ничего не заработаем, и зимой подохнем с голоду. А на Амазаре богатое золото, намывают по золотнику и по 2 в день на человека.
Меня все это очень заинтересовало, я давно мечтал попасть на прииски, где можно быстро заработать и поправить свое состояние.
Вечерами Подойницын мне рассказывал, как он проработал на приисках 20 лет, и где и когда, на каких приисках зарабатывал хорошо. Многие его товарищи стали купцами, разбогатели.
— А я не разбогател, губит меня эта проклятая водка, пропиваю все заработанное до последней копейки. А поскольку ты не пьешь водку, то как попадем на хорошее золото, то ты сразу станешь человеком.
Этими рассказами Подойницын меня привязал к себе, и мы с ним подружились. С недельку проработали, рассчитались и пошли дальше. К нам еще припарились двое товарищей, один Юсупов, а другой Магарин.
Пошли пешком, прошли один день, и на перевале, не доходя до станции Зилово, нам встретилась так называемая «безработная партия», в которой было много политзаключенных, отбывших уже наказание. Они взяли подряд на строительство железной дороги прямо от казны или, как сказать, от государства по тем же расценкам, что брали частные подрядчики и контрагенты, которые сами потом нанимали рабочих и платили им в два или даже в три раза меньше. Поэтому у нас и не получался заработок. А у партии безработных заработок получался хороший. Но была другая закавычка. Они взялись по договору закончить полностью всю насыпь в 5 километров. И после сдачи ее комиссии, только тогда получить деньги. Никаких авансов в счет работы не давали. Правда, у них была договоренность с несколькими купцами, чтобы они снабжали их продуктами питания.
Первое время купцы снабжали хорошо, и работа у безработных тоже шла хорошо, но народ все к ним припаривался. И со ста человек набралось полторы тысячи. Четыре километра уже закончили, и остался только один километр.
Но тут контрагенты видят, что для них дело плохо оборачивается, и купили поставщиков продуктов, уплатили им все, н